ГБУЗ СК "Краевая специализированная психиатрическая больница №3"

Отзыв-рефлексия: Опыт в клинике как метафора утраты голоса. «22.01.26» Мой визит в клинику, который должен был стать пространством для помощи, неожиданно превратился в яркую и болезненную иллюстрацию системы, в которой я нахожусь. Это был не просто прием, а символическое повторение привычных для меня сценариев. 1. Хронология и приоритеты: «Как так можно записать?» С самого начала возникла ситуация двойной записи. Это не просто административная ошибка, а первое сообщение от системы: ты не уникальна, твое время условно, ты — одна из многих. Ожидание в очереди с другим таким же «10:30» стало физическим воплощением чувства, что твои потребности не индивидуальны, а поставлены на конвейер. 2. Прием как сценарий с заранее определенными ролями. Попадая в кабинет, я инстинктивно заняла свою привычную, невербальную позицию: скованность, теребление пальцев — язык тела, кричащий о тревоге, когда слова недоступны. Реакция врача («болит ли что-то?») была направлена не на исследование причины этого напряжения (страх, беспомощность), а на его упрек. Это задало тон всему диалогу. Далее разыгрался классический паттерн: «Треугольник Карпмана» в медицинском кабинете. · Я пыталась быть Жертвой (молчание, попытки говорить о своих проблемах), нуждающейся в помощи. · Мама заняла роль Спасателя (говорила за меня, интерпретировала), что система мгновенно утвердила. · Врач, вместо того чтобы вывести меня из этой игры, усилил ее, переведя маму из Спасателя в Преследователя, дав ей и системе право на морализаторство. Мои попытки вырваться из роли Жертвы (фразы «НЕТ, я так не считаю») систематически игнорировались и «отбивались». Мой голос был не просто неуслышан — ему было отказано в праве на существование. 3. Инвалидация и окончательная утрата субъектности. Кульминацией стало мое экзистенциальное отступление: «я смирилась». Это не просто согласие, это — капитуляция личности. Было вынесено решение: повествование о моей жизни будет вестись не мной, а от лица другого человека. Моральный урок, который последовал («обуза», «корону сними»), был основан на навязанной идентичности («все подростки с проблемами такие»). Мои протесты против этой навязанной маски были проигнорированы. Меня судили не за мои реальные чувства, а за проекцию, созданную моей матерью и поддержанную специалистом. Итог: Этот прием не диагностировал мою проблему, а воспроизвел и усилил ее суть — чувство, что я не имею права на собственный голос, что моя реальность не важна в сравнении с интерпретацией меня значимыми взрослыми. Клиника, вместо того чтобы стать безопасным пространством для диалога, стала местом институционального подтверждения моей безгласности. Я вышла не с рецептом или планом лечения, а с укрепленной верой в то, что моя субъектность не имеет цены и места в этой системе отношений.