«Коммунарка», Многопрофильный клинический центр

Я нечасто пишу отзывы, тем более такие подробные. Но эту ситуацию я не смог оставить без внимания. Возможно, мой опыт окажется полезен тем, кто в будущем может оказаться в похожей ситуации и будет искать помощи у профильного специалиста. Текст получится длинным, однако без деталей здесь невозможно объяснить, почему консультация оставила у меня такое тяжёлое впечатление. Сразу отмечу: я понимаю ответственность за публичный отзыв и за каждое своё слово. У меня нет цели кого-либо оклеветать, опорочить или исказить факты. После консультации меня задел не только итог, но и сам подход к моей ситуации. Поэтому я принял решение изложить произошедшее по существу, без лишних эмоций и искажений. Также уточню: консультация проходила не в платном медицинском центре, где также работает Сергей Владиславович, а на базе Многопрофильного клинического центра «Коммунарка», где он является заведующим кафедрой урологии и андрологии. Это важно для понимания контекста, потому что дальше я отдельно коснусь того, какое ощущение у меня осталось от формата этого приёма. Я обратился к Котову Сергею Владиславовичу не из любопытства и не с формальным вопросом. Моя ситуация связана с врождённым искривлением, двумя операциями в 2018 и 2020 годах, отсутствием полноценного результата, рецидивом по одной из проблем, сохраняющимися жалобами и влиянием всего этого на качество жизни. До обращения я заранее изучал тему и вышел именно на Сергея Владиславовича, потому что нашёл его работу по методике заместительной корпоропластики с использованием трансплантата слизистой оболочки щеки. После двух уже перенесённых операций я хотел попасть не просто на обычную консультацию, а к специалисту, который действительно занимается подобными случаями и сможет оценить, есть ли у меня реальный хирургический вариант. Я написал Сергею Владиславовичу лишь одно письмо на личную почту, указанную в его публикации и на личном сайте. Я не обращался в разные больницы, не пытался “выловить” врача и не добивался консультации обходными путями. После моего письма со мной связался врач с клинической базы кафедры урологии, где преподаёт Сергей Владиславович. У него я проходил предварительные консультации и обследования, следовал предложенному маршруту и ждал консультации уже с самим профессором. В общей сложности ожидание заняло почти семь месяцев. Я понимаю, что врач не обязан оперировать пациента только потому, что пациент этого хочет. Я не ждал гарантий и не требовал операции любой ценой. Мне было важно другое — получить на консультации профессиональный разбор: возможна ли операция, подходит ли мне методика, какие есть варианты и какими могут быть последствия. Но по факту консультация довольно быстро ушла не в хирургический разбор, а в сторону моего психологического состояния. Насколько я помню, Сергей Владиславович сам упомянул, что он не психолог и не психотерапевт, чтобы оценивать меня в этом смысле. Но при этом дальнейший разговор, по моему восприятию, во многом свёлся именно к этому. Для меня принципиально важно, что речь не шла о проблеме, которую вижу только я. В медицинском заключении после осмотра указано латеральное искривление влево около 30 градусов. То есть физическая проблема была зафиксирована не только с моих слов, а в самом заключении. И вот здесь начинается главное противоречие. Несмотря на то, что в заключении описано объективное искривление, итоговая оценка фактически смещается не на саму деформацию и не на разбор возможного результата операции, а на то, что причина моей неудовлетворённости находится во мне — в моём восприятии, “гиперфиксации” на искривлении и элементах дисморфофобии. Дисморфофобия не просто прозвучала в разговоре как один из возможных моментов. Она была внесена в письменное заключение и фактически стала центральным объяснением того, почему операция может привести к неудовлетворительному результату. Пациент действительно может остаться недоволен результатом операции. Но в моём случае это прозвучало не как обычное предупреждение о риске, а так, будто неудовлетворительный результат уже заранее ожидаем и заранее объяснён моей “гиперфиксацией” и дисморфофобией. И тогда возникает закономерный вопрос: где роль самой операции, выбранной методики, опыта хирурга и качества вмешательства? Операцию выполняет врач, а не восприятие пациента. Поэтому для меня странно, когда ещё до вмешательства неприемлемый результат выглядит не как риск, который нужно обсудить, а как почти заранее заданный исход, ответственность за который фактически переносится на пациента. Отдельно хочу сказать о самом формате беседы. У меня осталось стойкое ощущение, что мне почти не дали возможности полноценно высказать своё мнение и объяснить свою позицию. Большую часть времени говорил врач. Моя позиция, мои ожидания и моё отношение к проблеме по сути не были услышаны и не стали предметом нормального обсуждения. Только ближе к концу я смог коротко сказать, что результат предыдущей операции действительно получился плохим и это заметно визуально. Мне было важно не “обсуждать чужую работу” ради критики другого врача, а объяснить, с каким конкретно результатом я живу сейчас и почему считаю проблему объективной. В ответ разговор ушёл в сторону того, что нельзя оценивать чужие операции. Я понимаю профессиональную этику и нежелание комментировать коллег. Но я пришёл не за оценкой другого хирурга как личности, а за разбором моего текущего состояния после уже проведённого вмешательства. Именно этот результат и был причиной моего обращения. В итоге главный для меня вопрос остался без ответа: можно ли это исправить и каким способом. Формально консультация не была прямым отказом. Скорее это прозвучало так: операцию теоретически сделать можно, но сначала мне нужно обратиться к психологу или психотерапевту, а уже потом возвращаться к вопросу хирургического лечения. Да, я действительно кивнул в тот момент, когда это было сказано. Но это не было согласием с такой оценкой моей ситуации. Я понимал, что разговор уже сворачивается, времени на обсуждение по существу не остаётся, а меня фактически поставили в положение, где вместо разбора самой физической проблемы мне нужно сначала доказывать, что дело не только в моём восприятии. Операцию выполняет врач, но жить с её результатом потом будет именно пациент. Поэтому для меня как пациента важно, чтобы моя позиция была услышана заранее: чего я ожидаю от вмешательства и какой результат считаю для себя приемлемым. Если человек идёт на повторную операцию после уже неудачного опыта, для него естественно хотеть не просто “какого-то вмешательства”, а понятного и заранее обсуждённого результата — с учётом возможных рисков и вероятности рецидива. Для сравнения: я был на консультации у другого специалиста, который тоже осмотрел мою ситуацию. Он объяснил, что можно попытаться выполнить мои ожидания, предупредил о возможных рисках и последствиях, но прямо обозначил, что не готов делать такую операцию бесплатно по ОМС или ДМС. И к такому подходу у меня нет претензий. Это честная и понятная позиция врача. Здесь же меня задел не сам факт возможного отказа и не отсутствие обещаний. Меня задело то, что вместо предметного объяснения моя проблема была переведена в плоскость психологического восприятия. Отдельно не могу не отметить ещё один момент. Сергей Владиславович работает в том числе в клинике высокого уровня, где консультация у профессора, насколько мне известно, стоит значительную сумму. Я не могу утверждать, как проходила бы консультация в другом формате, но как пациент не могу отделаться от ощущения, что если бы аналогичный разговор происходил на платном приёме в такой клинике, с пациентом вряд ли стали бы разговаривать в таком ключе. Я считаю, что пациент вправе хотеть решить свою проблему хирургически и искать врача, который готов с этим работать. А врач, в свою очередь, вправе либо согласиться, либо отказаться выполнять такую операцию. Но тогда, на мой взгляд, честнее сказать прямо: “я не готов это делать”. Такой отказ я бы смог принять. Но когда вместо прямого отказа или предметного медицинского объяснения разговор сводится к тому, что пациенту сначала нужно разбираться со своим восприятием, это воспринимается уже не как медицинская позиция, а как обесценивание проблемы. Да, ситуации бывают разные. Даже если врач считает проблему эстетической или внешне “некритичной”, это не значит, что её можно обесценивать. Эстетическая или интимная проблема всё равно может сильно влиять на качество жизни, отношения, самооценку и внутреннее состояние человека. Фраза “с этим можно жить” в такой ситуации звучит очень оторвано от реальности пациента. Теоретически можно жить с чем угодно. Но вопрос не только в физическом существовании, а в качестве жизни. Человек живёт среди других людей, строит отношения, сталкивается с близостью, с оценкой, с собственным телом каждый день. Если проблема влияет на самооценку, это не значит, что она существует только “в голове”. Самооценка не формируется в вакууме. Всё, чего я ожидал, — это чтобы мой случай разобрали по существу: с медицинской точки зрения, с объяснением вариантов вмешательства и возможных последствий. Вместо ожидаемой помощи я ушёл с ощущением, что мою проблему не просто обесценили, а меня самого по-настоящему унизили, фактически сведя всё к тому, что проблема якобы не столько в физической ситуации, сколько во мне и моём психическом состоянии.